Европейский университет в Санкт-Петербурге
Карта сайта Поиск English
 
Университет Новости Прием Обучение Факультеты и центры Проекты Научная жизнь Библиотека


Выше уровнем

Факультеты и центры >> Центр полевой этнологии

Материалы конференции "Полевые методы в социальных науках"

Ирина Лисковец

Позиция исследователя: взгляд снаружи или изнутри?

(текст доклада)

Среди методов, которые используются в социолингвистике и во всей социальной антропологии, как принято называть эту науку на Западе, в качестве самого эффективного всегда называется метод включенного наблюдения, позволяющий увидеть более полную картину происходящего. Вариантом такого включенного наблюдения, хотя и очень краткого, являются экспедиции, о которых рассказывали мои коллеги, аспиранты Европейского университета. Моё исследование отличается от описанных ими не только по цели - меня интересует язык и национальная идентичность, не только по месту проведения - я исследую ситуацию в городе с миллионным населением, но и по степени моей "включенности" в это исследование. Именно эту проблему - проблему оптимальной степени включенности исследователя в исследуемое ими явление - я бы хотела затронуть в своем докладе.

Вначале несколько слов о моем исследовании.

Тема моего исследования связана с отношением к русскому и белорусскому языкам в городе Минске, столице ныне независимого государства Беларусь. Не останавливаясь подробно на языковой ситуации в Беларуси, обозначу лишь самые основные моменты: полное русско-белорусское двуязычие при подавляющем доминировании русского, крайне низкий престиж белорусского, очень малое количество носителей литературного белорусского языка, существование смешанного русско-белорусского наречия, именуемого "трасянкой" (имеющего крайне низкий престиж и являющегося, по сути, социальным явлением) и связь вопроса о статусе белорусского языка с вопросом выбора пути развития республики.

В этом докладе я хотела бы обозначить ту проблему, с которой я столкнулась при проведении первых полевых исследований. Я буду говорить сейчас только о проведенных интервью (я опросила 50 человек. Опросы проводились летом-осенью 1999 года среди минчан разных возрастов, профессий и образовательных уровней). Эта проблема, возникающая в ходе моего исследования в различных вариантах, связана с выбором позиции исследователя, а именно: подчеркивается ли его нахождение внутри описываемой ситуации или, наоборот, его отстраненность от ситуации. Бесспорно, ситуация интервью предполагает некую отстраненность интервьюируемого (иначе зачем он спрашивает), однако степень этой отстраненности может варьироваться. Эта проблема связана с некоторыми другими более мелкими проблемами, которые я хотела бы обсудить в данном докладе.

1. Составление анкеты. Проблема включения политически интерпретируемых вопросов. Политическая заостренность проблемы языка в современной Беларуси.

При составлении опросника, с помощью которого я собиралась проводить интервью, я предположила, что включение в него вопросов, связанных с политической позицией респондента, может вызвать его негативную реакцию и восприятие моей работы как выполнение некоего социального заказа. Естественно, при таком восприятии никакого разговора не получится. Поэтому я решила задавать вопросы типа "Каким должен быть государственный язык Беларуси?", "Как Вы относитесь к объединению с Россией?" только тем, кто не заподозрит меня в работе на КГБ Беларуси (тем, кому я была представлена кем-нибудь из знакомых). Однако это абсолютно не спасло меня от обвинений в политической ангажированности. Помимо случаев подобного обвинения (о чем я расскажу ниже) я практически не могу припомнить ни одного интервью, в котором бы респондент не затрагивал бы политическую сторону дела. Причем, что наиболее интересно, практически любой вопрос мог вызвать порождение подобного дискурса - от вопроса об изучении белорусского языка в школе самим респондентом до вопроса о причинах забвения белорусского языка. Объяснено это может быть, в первую очередь, с тесной взаимосвязью между отношением к национальной идее и, соответственно, к белорусскому языку и формой самоопределения Беларуси и, конечно же, актуальностью этой проблемы на данном этапе. Для меня это создает дополнительную проблему - необходимость более продуманной легенды.

2. Проблема "легенды" исследователя и варианты негативного отношения к исследователю как следствие политизированности вопроса о языке.

Вторая проблема, к которой я была не готова, была проблема создания моей собственной легенды. Я считала, что правда в моем случае (я научный работник, пишу диссертацию, живу в Санкт-Петербурге, до 17 лет жила в Минске и не потеряла связи с Беларусью) подходит - я и своя, но ни к чему здешнему официальному не причастна. Оказалось, что эта легенда годится не во всех случаях. Во-первых, мое Российское настоящее хорошо подходит для доказательства моей непричастности к деятельности КГБ Беларуси, но никак не подтверждает мою непричастность к деятельности ФСБ России (а тот, кто задается подобным вопросом, вряд ли сомневается в сотрудничестве этих спецслужб). С подобным отношением я столкнулась дважды и не сумела переубедить одну из респонденток и, что более важно, получить нужную мне информацию. Пока я не вижу выхода из этой проблемы, кроме как избегать максимально всех политизированных вопросов и немедленно и окончательно переключаться на менее "скользкие" вопросы при малейшем подозрении. Надеюсь, что мой внешний вид все-таки противоречит распространенному представлению об агентах госбезопасности и поможет мне в большинстве случаев. Во-вторых, мое нынешнее проживание за пределами Беларуси перевешивает белорусских родственников и детство, проведенное в Беларуси; я больше чужая, чем своя. Поэтому, с одной стороны (что положительно), мне рассказывают многое из того, что "всем известно", а мне, чужой - нет, но, с другой стороны, мне как чужой ведь многое и не понять, поэтому многое и скрывается. Мне кажется, что с этой проблемой я научилась справляться. Когда я чувствую такое к себе отношение, я невзначай делюсь каким-либо своим белорусским опытом ближайших лет - чтобы усилить свою "свойскость". Однако в случаях с респондентами определенного типа эта проблема приобретает принципиально иной характер. Для одного из тех белорусских националистов, с которыми мне довелось встретиться, интерес российского ученого к проблемам белорусского языка показался оскорбительным - он был проинтерпретирован (вербально) как покровительственное отношение старшего брата к младшему, который не может сам разобраться со своими проблемами. Хотя, может быть, именно благодаря моей невольной провокации интервью вышло очень информативным. Надо заметить, что с подобным негативным отношением я столкнулась и в разговорах с несколькими не столь националистически настроенными людьми, и в этих случаях "провокация" не сыграла такой положительной роли. Решением этой проблемы наверно может опять-таки послужить усиление "свойскости".

Необходимость общения с националистически настроенными кругами выявляет третью проблему, а именно:

3. Проблема языка исследователя как средства обозначения его положения в системе оппозиций

Первой такой - наиболее очевидной - оппозицией является оппозиция белорусский / русский язык. Однако, в силу подавляющего доминирования русского языка, мое использование его в интервью является естественным в подавляющем большинстве случаев. Для ответа я предлагаю респонденту самому выбрать язык интервью: двое из опрошенных мной выбрали белорусский (вопрос о мотивировке выбора - ниже). Проблема в этом плане может возникнуть только при контактах с резко националистически настроенными людьми, например, при общении с членами Таварыства Беларускай мовы. Обращение к ним по-русски заранее вызовет негативную реакцию и установление контакта будет невозможно. Кроме вполне понятной проблемы "говорения" на другом языке (я владею белорусским языком пассивно, однако, уверена, что смогу при необходимости заговорить на нем, правда, боюсь, не очень хорошо), мое использование белорусского языка будет заметно искусственным и не согласовываться с легендой, а неестественный белорусский язык российского ученого, занимающегося проблемами белорусского языка будет совершенно очевидно воспринято как то самое "покровительственное отношение старшего брата к младшему", к которому, в силу ряда объективных причин, так чувствительны белорусы. Пока я вижу 3 варианта выхода из создавшейся ситуации: не вступать в контакт с людьми подобной ориентации; говорить по-русски и попытаться преодолеть негативное отношение, тщательно продумав легенду; научиться хорошо говорить по-белорусски и также придумать иную легенду. Пока я склонна принять второе решение, а именно найти способ, при котором моя русская речь и мое занятие белорусским языком не будет оскорбительным для националистически настроенных представителей белорусской интеллигенции.

Вторая оппозиция может быть менее очевидна, однако она охватывает гораздо большую часть населения. Это оппозиция престижный и непрестижный вариант русского языка (нормативный русский - белорусский акцент русского языка).

Дело в том, что белорусское общество сильно стратифицировано, и основанием для стратификации является русский язык, вернее, степень его "испорченности" белорусским. Я не оговорилась насчет "испорченности" - так воспринимается большинством жителей влияние белорусского языка на русский. Наиболее престижным вариантом является нормативный русский, на котором говорят образованные горожане. При разговоре с носителем такого варианта русского языка носители более белоруссифицированного русского подсознательно стремятся к искоренению в своей речи белоруссизмов. Часто имеет место явление, которое обычно называется гиперкоррекцией. Однако языковая гиперкоррекция не вызывает особых проблем при интервьюировании (она вызывает проблемы со второй частью моего исследования - сбором текстов на трасянке, так как мне тяжеловато получить в ответ трасянку в том виде, в котором ее реально использует носитель - он "знает, как надо говорить" и будет стараться показаться мне более образованным и городским). Более интересно явление, которое я условно назвала

4. Гиперкоррекция на сущностном уровне

Под этим я понимаю "подгонку" ответов на некоторые вопросы, связанную с самим фактом интервью и с влиянием интервьюирующего и его "легенды". С этим явлением я сталкивалась неоднократно. Во-первых, сам факт вопросов о роли белорусского языка заставляет многих людей задуматься над теми вопросами, над которыми они раньше не задумывались. Многие ответы явно возникли спонтанно, и у меня нет никакой уверенности в том, что ответы на мои вопросы отражают реальное отношение данного человека к обсуждаемой проблеме. Кроме того, определенное влияние оказала и моя легенда россиянки (пусть и белорусского происхождения) - некоторые старались мне понравиться и помочь мне в моей нелегкой работе - и дать мне ответы, которых, по их мнению, я жду (это само по себе также интересно - что, по их мнению, я хочу получить); некоторые пытались объяснить ничего не понимающей в их жизни гостье отсутствие проблемы как таковой; некоторые демонстрировали "контрастивную идентичность" - "я не как ты"; некоторые пытались всячески меня убедить, что белорусский язык не имеет к ним никакого отношения (ибо он непрестижен). Это явление проявилось, например, при ответе на вопрос о родном языке. Несколько человек, никогда, по их же собственному утверждению, не говорящих и не говоривших по-белорусски, назвали белорусский язык своим родным. Почему? - Потому что я белорус по паспорту. Ни один ответ ни на один из последующих вопросов не показывает сколько-нибудь положительного отношения к белорусскому языку, желания его знать, использовать и т.д. В качестве варианта объяснения могу предложить лишь сознательное желание показаться более национально-ориентированным, вызванное моими вопросами.

Особенно интересными в этой связи оказались оправдательные стратегии, выбранные теми родителями, которые, выступая за белорусскоязычное образование, тем не менее отдали своих детей в русскоязычные школы. Во многом эти стратегии были ориентированы на мою русскоязычность и российскость и сводились к формуле "ведь вы же понимаете, что русский язык лучше и образование на нем надежнее".

Из этого следует, что для преодоления этой самой гиперкоррекции позиция исследователя должна быть максимально приближена к взгляду изнутри и, в любом случае, я должна учитывать этот фактор при интерпретации ответов.

Итак, за исключением политического аспекта, позиция "внутри" является в моем случае более желательной для установления лучшего контакта с интервьюируемым и, как следствие, получения наиболее достоверной информации. Однако такая позиция таит в себе другую, и очень серьезную, проблему - проблему интерпретации результатов.

И здесь мне приходится быть особенно осторожной в силу своей слишком сильной "включенности" в исследование. Чтобы справиться с возможным "я знаю, как на самом деле", я решила подвергнуть себя такому же опросу, какому я подвергаю своих респондентов, для того, чтобы вынести за скобки свое собственное отношение к обоим языкам. После того, как я вербализовала присущие мне стереотипы в этой области (я подозревала их наличие, но не осознавала количество и роль), я стала яснее видеть, где - слова респондента, а где - моя их интерпретация, и, что еще важнее, где моя интерпретация на основании сказанного и только, а где - на основании того, что я "и так знаю об этом".

Подводя итог этому краткому выступлению, я должна сказать, что анализ проводимого мной исследования доказывает лишь и так очевидную истину - для получения данных нужно быть как можно более "внутри" ситуации, а для интерпретации - как можно больше "вне" ее. Поэтому оптимально, наверное, чтобы эти два этапа проводились разными людьми.

 

Университет | Новости | Прием | Обучение | Факультеты и центры | Проекты | Научная жизнь | Библиотека | Карта сайта | Поиск | English
©2000-2005   ИДПО "Европейский университет в Санкт-Петербурге"