Европейский университет в Санкт-Петербурге
Карта сайта Поиск English
 
Университет Новости Прием Обучение Факультеты и центры Проекты Научная жизнь Библиотека


Выше уровнем

Факультеты и центры >> Центр полевой этнологии

Материалы конференции "Полевые методы в социальных науках"

А. А. Панченко

Инквизиторы как антропологи, антропологи как инквизиторы

(К вопросу о социокультурных функциях полевых исследований)

(текст доклада)

Настоящие заметки не подразумевают ни критики концепций полевой этно-логии как таковой, ни какой-либо коррекции практических методик, применяе-мых в этой сфере. Дело в том, что сама идея унифицированного рассмотрения теории и практики полевых исследований т. н. "традиционных культур" пред-ставляется весьма проблематичной. В конечном счете, особенности полевой ра-боты слишком сильно различаются в зависимости от задач и приоритетов кон-кретного исследователя или исследовательского коллектива. Для более или ме-нее ровного течения научной деятельности и научной же коммуникации доста-точно, чтобы те, кто занимается полевой работой, разделяли общепринятый на-бор элементарных практических навыков в данной области, а также были в со-стоянии объяснить друг другу специфику своих методов в связи с ожидаемыми результатами их применения. Однако поскольку полевая фольклорно-этнографическая работа представляет собой вид практической деятельности, она вполне заслуживает рефлексии, тем более - со стороны того, кто ею зани-мается. Эта статья представляет собой результат рефлексии такого рода и про-диктована желанием предложить для обсуждения определенную проблему. По-мимо всего прочего, это избавляет меня от необходимости быть многословным, а также специально рассматривать литературу, посвященную затрагиваемой проблематике (хотя написано здесь довольно много).

Исследователи, занимающиеся вопросами исследования фольклора с точки зрения теорий коммуникации и информации, соотношением устных и письмен-ных фольклорных форм, практической и теоретической текстологией фолькло-ра, далеко не всегда обращают внимание на тип коммуникации, определяющий специфику фольклористической деятельности (и шире - культурной антропо-логии) в целом. Речь идет о ситуации, когда фольклор собственно и становится фольклором, то есть о полевой записи (интервью). Понятно, что помимо интер-вью существует и несколько других способов фольклорно-этнографического наблюдения, в частности - наблюдение, называемое "включенным". Однако и с точки зрения статистики, и с точки зрения типологии полевое интервью все же представляется доминирующим способом получения фольклорно-этнографической информации. По крайней мере, так обстоит дело в отечествен-ной гуманитарной традиции.

В современной науке достаточное распространение получила теория, соглас-но которой нормальное функционирование устного обихода любого сообщества подразумевает распространение информации (как в форме "спонтанной речи", так и посредством хорошо структурированных текстов) в рамках более или ме-нее ограниченного числа "коммуникативных каналов". Их параметры задаются тем набором идентифицирующих признаков, который определяет саму соци-альную структуру сообщества. При этом объемы информации в нормальных ус-ловиях достаточно жестко лимитированы. Ее количество "зашкаливает" в со-обществах, переживающих кризис, или в группах, чье появление само по себе обусловлено кризисной ситуацией. Наконец, степень "новизны" этой информа-ции, особенно, если речь идет о доиндустриальных обществах с достаточно простой системой коммуникаций, представляется чрезвычайно низкой. Обычно люди рассказывают друг другу одни и те же истории, даже если в них фигури-руют разные персонажи и обстоятельства действия. Иными словами, тематиче-ски "фольклорная" информация тоже жестко ограничена. Главная цель "челове-ка рассказывающего" зачастую состоит не в изложении содержания рассказа, а в удовлетворении определенных социальных или психосоматических потребно-стей (сообщение "подразумеваемого значения" (intended meaning) , утверждение своего статуса, снятие стрессовой ситуации, адаптация трансперсонального опыта и т. п.) Естественным представляется вопрос: как с этой точки зрения следует трактовать полевое интервью? Что это за канал, какая информация, ку-да, в каких объемах и для чего по нему протекает?

Коммуникативные обстоятельства процесса полевой записи подразумевает следующий минимальный набор элементов: собиратель (идентифицирующий себя в качестве адресата), информант (идентифицируемый в качестве адресан-та), специальный прибор или набор приборов для хранения и тиражирования информации (письменные принадлежности, диктофон и т.п.), находящийся под контролем собирателя. Так, по крайней мере, эта ситуация выглядит с точки зрения последнего. В зависимости от своих методологических предпочтений и практических задач он может акцентировать "естественность" или "искусствен-ность" коммуникативного аспекта полевого интервью и по-разному оценивать его результаты: от утверждения тождества записи и фольклорного текста в его "естественном бытовании" до признания полевой работы "интерсемиотическим переводом" события исполнения в письменный текст.

Инициатива полевого интервью в подавляющем большинстве случаев при-надлежит собирателю. Тем или иным способом он пытается вынудить инфор-манта начать разговор. При этом собиратель сообщает информанту минимум информации, необходимый для создания позитивной идентификации: он (соби-ратель) не несет потенциальной угрозы жизни, здоровью и материальным ре-сурсам информанта, он представляет авторитетную институцию, которая заин-тересована в фиксации культурного опыта информанта, эта фиксация имеет универсальную общественную значимость. После того, как такая идентифика-ция создана и контакт с информантом установлен, главной задачей собирателя становится получение максимального количества информации на интересую-щие его темы, для чего используются специальные приемы опроса. Что касается содержательного разнообразия интервью, то здесь возможны самые разные ва-рианты: от детального обсуждения какой-либо одной узкой темы до постоянно-го поиска новых для собирателя материалов. Интервью может быть "удачным" или "неудачным", что связано с тем, насколько полученный результат соответ-ствует исходным намерениям собирателя. Однако вне зависимости от этого ито-гом интервью является фонограмма, фиксирующая определенную последова-тельность коммуникативных актов. В качестве иллюстрации я приведу несколь-ко отрывков из полевых интервью (они записаны в Новгородской области со-трудниками фольклорно-этнографической экспедиции Европейского универси-тета в Санкт-Петербурге в 1998-1999 гг. ), расположив их в соответствии с убыванием упомянутой "удачи" собирателя.

1. Собиратель: А вот бывает так, что покойник умер, а потом ходит, приходит покой-ник?

Информант: Тожо ходил, токо мы не видали. А ходил. Бывало и так.

Собиратель: А что рассказывают про это?

Информант: А что ты расскажешь? Что... что... что... оны? Эвон... сейчас в Шилове Светкин-то живёт?

Собиратель: Не знаем, мы там не были ещё.

Информант: Не знаете? Вот ён было... да это дело не так давно. Ну, наверно, годов десять прошёдцы. [Далее следует пространный меморат о приходящем мертвеце]

2. [Разговор собирателя и информанта посвящен иконам, которые хранятся в доме по-следнего]

Собиратель: А почему именно Никола лучше?

Информант: Ой, а как же. Никола же... О Николе-то очень много знали, но я не рас-скажу. Но я Николу очень люблю, и я верю ему всегда. Вот Николу...

Собиратель: А может, хоть что-нибудь расскажете, кто это такой?

Информант: В смысле, как?

Собиратель: Ну, вот что у вас больше рассказывали про Николу? Почему его надо держать?

Информант: Вы знаете, Никола - он спаситель. Он спасает, он э-э верующий. Ни-кола же был, это, на распятьях, Никола. Да. Поэтому, вот я сколько слышу - все го-ворят, что - Николу, только Николу надо, это самое, иметь. Вот я всегда встаю, я все-гда говорю, шо...

Собиратель: А он помогает от чего-нибудь?

Информант: Вы знаете, я думаю, что да.

Собиратель: А он вот из святых самый главный?

Информант: Нет, из святых самый главный... ну, кто как... Вот, кому какая икона положена, это, подходит.

3. Собиратель: А не знаете, вот у вас праздник Николы в деревне; а Никола - это кто?

Информант: Никола-Чудотворец, а бог его знает, кто он, не знаю, вот Николы-то и праздник.

Собиратель: Но он святой, да?

Информант: Да.

4. Собиратель: А вот скотину когда обычно выгоняют?

Информант: Утром, часов, наверно, в восемь.

Собиратель: Нет, после зимы? Зимой она стоит, а потом...

Информант: А, весной.

Собиратель: А какого числа, когда это бывает?

Информант: Точно не могу сказать, правда. В общем, оны надумают выгонять, крикнут всем: коров выгонять давайте.

Собиратель: А что-нибудь делают при этом еще?

Информант: Сразу - нет. Когда выгоняют - нет. А потом уже делают...

Собиратель: А что делают?

Информант: А, прививки какие-то или что.

Собиратель: А обход, знаете, бывает такой обход?.. Не было тут ничего такого?

Информант: Это скотину? Скотину обсматривают, бывало. Ветврач ходит, пригла-шают.

Собиратель: А пастух?

Информант: А пастух - он только пасет, выгоняет из дому, пригоняет вечером домой и все пастух. Ну и когда если у коровы нога заболит или что, он ветврачу...

Собиратель: Ну а вот когда первый раз скотину выгоняют, пастух не делает ничего такого специального? Вот в некоторых местах, нам рассказывали, он берет решето там...

Информант: Не-ет, пастух ничего не делает, только это... ветврач прививки приви-вает и все. Так.

Вполне очевидно, что коммуникативная ситуация интервью существенно от-личается от тех ситуаций, которые мы признаем "естественными" для изучае-мой культуры. Столь же очевидно, что течение интервью определяется пове-денческими стратегиями, используемыми и собирателем, и информантом. Од-нако анализ этих стратегий предпринимается достаточно редко, да и материалы, необходимые для такого анализа, как правило остаются "за скобками" полевых фонограмм и их расшифровок, дневников и других экспедиционных материа-лов. В отношении информанта естественным представляется вопрос: насколько его поведение соответствует тому набору коммуникативных ролей, который существует в его сообществе, и каков простор для коммуникативного творчест-ва, предоставляемый ему ситуацией полевого опроса. Об этом можно судить не только по прямым высказываниям информанта, но и по различным косвенным признакам: эмоциональной окраске и интенсивности беседы, "открытости" или "замкнутости" информанта и т. п. Очевидно, что здесь может быть построена определенная типология коммуникативных ситуаций, и что последние нужда-ются в специальном анализе.

Что касается собирателя, то нам, по крайней мере, известна его цель - полу-чение определенной информации. Однако в ходе интервью он, как правило, не сообщает подробностей о том, зачем она ему нужна и как он мыслит себе ее по-лучение. Собиратель обнаруживает свои намерения после окончания полевого опроса - в ситуации не формализованного общения с коллегами по экспеди-ции, в условиях "естественного бытования" своей собственной речи. Иными словами, чтобы адекватно оценить детерминанты полевой собирательской дея-тельности, необходимо исследовать фольклор самих фольклористов и этногра-фов - ту лексику и идиоматику, при помощи которых собиратели описывают свою деятельность.

Т. Б. Щепанская, недавно начавшая заниматься этой темой, указывает, что собирательская работа зачастую характеризуется этнографами в рамках "воен-ной" терминологии. Действительно, предполагаемое или завершенное интер-вью может быть описано собирателем при помощи глаголов "допросить", "рас-колоть", "дожать", "обработать" и т. п. По мнению исследовательницы, эта осо-бенность восприятия полевой собирательской работы самими этнографами и фольклористами связана с резким повышением уровня социокультурной неоп-ределенности, возникающим в условиях экспедиционной деятельности. Мне представляется, что дело несколько в другом. Правильнее было бы сказать, что полевое интервью изначально воспринимается собирателями как ситуация на-силия и присвоения. По-видимому, это отражает глубинную специфику куль-турно-антропологической деятельности, являющейся, по существу, более или менее насильственным присвоением имманентного смысла чужой культуры, своеобразным "культурным колониализмом".

Говоря о типологии деятельности такого рода, необходимо, прежде всего, упомянуть практику судебно-следственных дел, где следователь (следователи) выполняет роль собирателя, подследственный - роль информанта, а протоколы допросов аналогичны полевым записям. Принимая во внимание все сущест-вующие различия, отмечу все же чрезвычайное сходство коммуникативных си-туаций допроса и полевого интервью: и в том, и в другом случае один из участ-ников коммуникации, исходя из своих социальных полномочий и используя оп-ределенную разговорную технику принуждает другого сообщать информацию на определенные темы. При этом информация фиксируется, то есть превраща-ется из устной в письменную. Главное различие здесь состоит в механизмах принуждения: следователь репрезентирует определенную и хорошо известную подследственным социальную институцию, он может прямо угрожать допраши-ваемому физическими страданиями различного рода. Положение этнографа ме-нее устойчиво: он не располагает прямой связью с аппаратом насилия. Поэтому крестьянин может "ошибиться" и принять собирателя за фальшивомонетчика или американского шпиона. Однако в конце концов все разъяснится при помо-щи тех же самых карательных инстанций: хуже будет не собирателю, а инфор-манту. Конечно, информант обладает большей свободой выбора: он может отка-заться отвечать на вопросы собирателя, у него нет необходимости сознательно лгать. Однако в любом случае полевое интервью вынуждает его описывать свой жизненный опыт под непосредственным и целенаправленным воздействием чужой воли.

В этой связи особенно показательны материалы следственных дел эпохи средневековья и раннего Нового времени, ставших в последние десятилетия предметом историко-антропологического и фольклорно-этнографического ана-лиза. Исследование этих материалов позволяет предположить, что ситуация допроса детерминировала формирование особого "буферного пространства" текстов (его можно называть "trial-lore"), к которому относятся "признания" и "ложные показания", донос и самооговор и т. п. Я ограничусь двумя примерами, связанными с темой моих более специальных занятий - ритуалистикой и фольклором русских мистических сектантов.

В 1733-1739 и 1745-1756 гг. в Москве заседали комиссии, занимавшиеся расследованием дела "о квакерской ереси". Так власти именовали христовщину - секту хлыстов. Деятельность второй комиссии характеризуется чрезвычай-ной жестокостью следствия, многочисленными злоупотреблениями и незакон-ными действиями в отношении арестантов. Один из исследователей замечает по этому поводу следующее: "...Отличительная черта деятельности комиссии - это крайняя суровость светского суда. В 1747 г. розыски производятся "едва не по вся дни", и комиссия находит необходимым постоянное присутствие при ней двух заплечных мастеров, которых и требует настоятельно от сыскного прика-за". Если первая комиссия преимущественно ограничивалась битьем плетьми на допросах и во время очных ставок, то большинство "распросных речей", за-протоколированных комиссией 1745-1756 гг., получены "с поднятия на дыбу" или "жжения огнем". Именно в материалах этого следствия сохранились много-численные признания, впоследствии приводившие в смущение и недоумение многих ученых-сектоведов. Речь идет о свободных или групповых сексуальных отношениях во время обрядовых собраний и о ритуальном жертвоприношении новорожденных младенцев. Признания такого рода сводятся к следующей схеме:

A. Порицая брак, сектантские учителя поощряют свободные сексуальные отноше-ния. Последние называются "любовью" и практикуются по окончании "сборищ".

B. Младенцы, зачатые во время "любви", предназначаются для ритуального жерт-воприношения.

C. Младенцев, предназначенных для жертвоприношения, сектанты крестят: сначала - двуперстно сложенной рукой, затем - обводя вокруг головы нательным крестом, окуная в воду и читая Иисусову молитву. После этого младенцу нарекают имя и наде-вают на него нательный крест.

D. Окрещенного младенца закалывают, вырезают его сердце и собирают кровь.

E. Истолченное и высушенное сердце смешивают с мукой и пекут хлебцы; кровь смешивают с водой или квасом.

F. Хлеб и воду (квас) с частицами сердца и кровью младенца раздают во время соб-раний вместо причастия.

При этом внимательный анализ материалов первых хлыстовских процессов и их историко-литературного контекста позволяет заключить, что эти показания были навязаны подсудимым следователями. Последние в свою очередь опира-лись на легенду, проникшую в русскую письменность с Запада в XVII в. и пер-воначально ассоциировавшуюся с миланскими катарами. Вероятно, здесь мог-ло сказаться и влияние западноевропейских легенд о "еврейском ритуальном убийстве", ставших известными русскому читателю благодаря книге архиманд-рита Иоанникия Голятовского "Мессия правдивый". Не исключено, кроме то-го, что литературное бытование этих мотивов поддерживалось группой соответ-ствующих устных рассказов, сформировавшихся в эпоху раннего раскола. При-менительно к русским раскольникам легенда о свальном грехе и ритуальном жертвоприношении младенцев появляется в третьем послании (1692) тоболь-ского митрополита Игнатия Римского-Корсакова, где он рассказывает о некоем расколоучителе, подвизавшемся в лесах между Вологдой и Каргополем. Воз-можно, что этот рассказ был записан им в 1687 г. в окрестностях Костромы и Кинешмы, куда будущий митрополит был направлен "для увещания раскольни-ков". Затем история о ритуальном жертвоприношении была практически до-словно процитирована Димитрием Ростовским в его "Розыске о раскольниче-ской брынской вере" (1709). Оттуда, судя по всему, ее и почерпнули члены второй следственной комиссии "о квакерской ереси".

Другой пример относится к XIX в. и связан с отделившимся от христовщины религиозным движением скопчества. Уже во времена Александра I доброволь-ное оскопление было признано наказуемым преступлением. Поэтому к середине столетия арестованные скопцы стали объяснять следователям обстоятельства своего оскопления при помощи следующего устойчивого рассказа: в дороге, чаще всего во время паломничества к святым местам, герой встречает неизвест-ного человека, как правило - старика. Они решают путешествовать вместе. Че-рез некоторое время спутник героя предлагает отдохнуть и перекусить. Он уго-щает его водой или питьем, после чего герой немедленно теряет сознание или засыпает. Очнувшись, он обнаруживает, что он оскоплен, а неизвестный старик исчез. После этого герой продолжает свой путь.

То, что известно о способах и физиологических последствиях оскопления у русских сектантов, позволяет квалифицировать этот рассказ как очевидную ложь. Между тем, он стабильно функционировал в течение многих десятилетий и отразился в материалах следственных дел, производившихся в самых разных губерниях России.

Я, конечно, не хочу сказать, что подобные образцы "trial-lore" по своему ха-рактеру совершенно аналогичны тем историям, которые мы записываем в своих экспедициях. Еще раз подчеркну: они сложились в условиях жесткого и жесто-кого социального принуждения. Однако и в ситуации допроса, и в ситуации ин-тервью очевидную роль играют именно механизмы целенаправленного захвата информации. Таким образом, наша рефлексия по поводу собирательской работы должна опираться не на категории "естественного" и "искусственного" бытова-ния текстов, а на признание существования сферы присвоенных смыслов и узурпированной информации. Последняя и является подлинным предметом эт-нологии и фольклористики как научных дисциплин. Вопрос, однако, заключа-ется в следующем: если судебно-следственные мероприятия или, скажем, экза-менационные процедуры очевидным образом принадлежат к системе дисцип-линарных техник, то как в таком случае следует квалифицировать полевую деятельность собирателя? Вероятно - как технику эксплуатации. Стоит доба-вить, что эта эксплуатация имеет, по-видимому, гораздо более сложный харак-тер по сравнению с традиционным европейским колониализмом или присвое-нием прибавочной стоимости. В нашем случае речь идет не о захвате естествен-ных ресурсов или продуктов труда, но об узурпации символических ценностей. И исходные мотивы, и последствия такого присвоения менее явны, однако они играют достаточно важную роль в поддержании актуальной социальной реаль-ности. Так или иначе, исследование этой проблематики позволило бы нам лучше понять функциональные и типологические особенности фольклорно-этнографического знания в тех формах, в которых оно существовало вплоть до конца XX в.

Все вышесказанное ни в коей степени не призвано отрицать необходимость и важность полевой работы, отвечающей тем или иным исследовательским зада-чам. Однако, как кажется, не менее важно рассматривать и изучать полевое ин-тервью как результат специфической коммуникации между собирателем и ин-формантом, коммуникации, формирующей столь же специфическое текстуаль-ное пространство.

 

Университет | Новости | Прием | Обучение | Факультеты и центры | Проекты | Научная жизнь | Библиотека | Карта сайта | Поиск | English
©2000-2005   ИДПО "Европейский университет в Санкт-Петербурге"