Европейский университет в Санкт-Петербурге
Карта сайта Поиск English
 
Университет Новости Прием Обучение Факультеты и центры Проекты Научная жизнь Библиотека


Выше уровнем

Факультеты и центры >> Центр полевой этнологии

Материалы конференции "Полевые методы в социальных науках"

А.Б.Мороз

Информант "верящий" и "неверящий". Современное состояние традиционной культуры и проблемы полевой фольклористики

(текст доклада)

Специфика полевой работы фольклориста/этнолога такова, что при любых методах, исключая метод наблюдения, собиратель получает не объективную информацию, информацию в чистом виде, к чему этнолог-полевик всегда стремится (если не считать случаи всевозможных этносоциологических, этнопсихологических и проч. экспериментов, участившихся в последнее время). Любой опрос носителя традиционной культуры со стороны собирателя ставит его в неестественную ситуацию вынужденной рефлексии, да еще и, как правило, экспромтом. А если учитывать, что информант может делать некоторую скидку на собеседника, адаптировать сведения и т. п., то станет совершенно очевидно, что любая запись, сделанная путем опроса информанта содержит не собственно позитивную информацию о том или ином факте народной культуры, а ее интерпретацию, отражение в сознании информанта или, по крайней мере, она осложнена личным отношением респондента к излагаемым им фактам.

В такой ситуации весьма существенным представляется вопрос о том, как сам информант относится к тому, что он излагает. Среди разных составляющих этого отношения не последнее место занимает то обстоятельство, что информант может верить или не верить в то, о чем рассказывает, и шире - ставить себя вне традиции или включать в нее. Оппозиция "верящий-неверящий" (не только в Бога, но и в нечистую силу, обряды, приметы и проч. Следует при этом иметь в виду, что если для собирателя или исследователя, находящегося вне традиции, весьма обычен такой подход, при котором разграничиваются и разделяются "христианское" и "языческое", то для самих носителей традиции они составляют нечленимое единство) стала актуальной для определения отношения к фольклорной традиции в уходящем столетии. При этом, разумеется, следует делать скидку на то, что открытое постулирование собственного неверия далеко не всегда отражает действительное отношение говорящего и может свидетельствовать лишь о желании таковым казаться, однако и само это желание весьма показательно.

Последние годы полевой работы дают интересную и показательную картину сегодняшнего состояния народной традиции, связанного в частности с изменением отношения государства и общества к религии (в самых разных ее проявлениях). Если лет десять-пятнадцать назад обычным было рассуждение информанта о том, что "теперь ни во что не верят, ничего не соблюдают", за которым следовал совет обратиться к тому, кто постарше, то теперь, наряду с этим, часто можно услышать и обратное: "мы люди старые, в наше время ничего такого не примечали, это сейчас стали праздники справлять" и т. п. Итак, за ХХ в. народная культура пережила три этапа:

  1. "До колхозов". Именно до колхозов, поскольку революция не имела серьезного влияния на деревенскую жизнь. Этот период характеризуется "нормальным" состоянием традиции и ее абсолютным влиянием на жизнь крестьянства.
  2. "При совхозах". Конец индивидуального хозяйства и закрытие церквей, примерно совпавшее по времени с коллективизацией и "закулачиванием", коренным образом изменили традиционный уклад. Это главным образом коснулось собственно "коллективизированных" сторон деятельности человека, в первую очередь земледелия. Для этого времени характерен повышенный интерес властей к песенному фольклору, культивация народных песенных коллективов и разрушение самого традиционного уклада жизни в целом. 2-й этап может быть разделен еще на два периода. В первый (30-е гг.) колхозы были маленькими, практически в каждой деревне свой, что в какой-то мере сопоставимо с индивидуальным хозяйствованием и оставляло возможность, например, для сельскохозяйственных ритуальных практик. Второй период - время с укрупнения колхозов, превращения их в совхозы, что совершенно отделило людей от земли и нарушило традиционный уклад жизни (например, перестали обращать внимание на календарные запреты и предписания, праздновать окончание жатвы).
  3. "Нонь", когда колхозы и совхозы были преобразованы в "национальные общества" (то есть акционерные) и развалились. Одновременно с этим "религию разрешили", церквей, правда, в деревнях и райцентрах открылось немного, но зато средства массовой информации выливают на читающую, слушающую и смотрящую публику массу религиозно-магических сведений самого разного характера, происхождения, направленности и адекватности. Сразу обнаружился колоссальный интерес к такой продукции, например, северодвинская газета "Дачная" пользуется невероятной популярностью среди жителей севернорусских деревень, а сведения (там публикуются заговоры, молитвы, описания обрядов) из нее используются на практике наряду с бабушкиными тетрадками и проч. То же делали и делают в подавляющем большинстве школьные учителя, обучающие детей "народному творчеству" не на живом материале, который те могут получить в семье, от бабушек и дедушек, а по книжкам.

Закрытие церквей и запрет на церковную жизнь, как и коллективизация, повлияли на отношение носителей традиции к ней самой. В первую очередь это сказалось на календарной обрядности: кроме нескольких самых существенных праздников (Святки, Масленица, Пасха и др.) календарь в основном перестал регламентировать жизнь крестьянства, ускорился процесс забывания. Часто "знание" традиции сводится к знанию формы, а не смысла явления (Левкиевская, стр. 92), а сам этот смысл редуцируется до фразеологизма, имени, предмета (Толстой, стр. 375-381; Левкиевская, стр. 92-94).

Современное состояние традиционной культуры характеризуется, в частности, различным отношением к ней со стороны ее носителей. Несколько поколений воспитано вне тесного и непосредственного контакта с традицией (в том числе и православной). Этому послужило почти поголовное использование крестьян начиная с 12-13-летнего возраста на лесоповале и массовое бегство из колхозов "на производство". Для многих людей, выросших в 30-70-е гг. (во второй этап развития традиционной культуры в ХХ в.) характерно "пассивное" знание традиции и отсутствие ощущения принадлежности к ней. Это обычно выражается формулами незнания: "я ничего такого не знаю", "не помню, у нас такого не было", "в наше время это не делали" (для такого отношения характерно противопоставление своего времени более раннему или более позднему, то есть нынешнему: "этого мы не знаем - спросите, кто постарше/помоложе". Наряду с формулами незнания часто встречаются формулы неверия: "это все неправда", "я в это не верю". Среди "неверящих" значительное число составляют мужчины, чья жизнь существенно менее замкнута на домашнем хозяйстве.

Особого интереса заслуживают взаимоотношения тех носителей традиции, которые осознают свою принадлежность к ней и тех, кто ее отрицает. Такие отношения могут быть выявлены по большей части случайно, но наши материалы содержат такие записи. Приведем один такой диалог супругов:

[Собиратель:] Неумытым в хлев можно ходить?
[Б.С.Усов:] Можно.
[А.М.Усова:] Нет.
[Б.С.Усов:] Сиди давай! Што я утром-то немытой... мытой хожу, што ли?!
[А.М.Усова:] Так нельзя этово... немытый-то. Што тебе...
[Б.С.Усов:] Да я всё время немытый.
[А.М.Усова:] Да ты некрещёный дак...
[Б.С.Усов:] Я он вскочу да и побежал скорей давать им всем там дак.
[А.М.Усова:] Ты некрещёный, дак тебе всё можно. (Зап. в с. Ольховец Каргопольского р-на Архангельской обл. в 2000 г.)

Можно говорить о разных типах подхода к ритуальным предписаниям и запретам для "верящих" и "неверящих" (а также "знающих" и "незнающих"): он или основан на опыте поколений ("так делали старики, значит нужно и нам"), или на личном опыте ("я делал, а не помогает", "я не делаю - и ничего" не случается или "мы ничего не знаем и не делаем"). При этом то, что подтверждается эмпирически, принимается (тот же Б.С.Усов рассказывает, как соседка испортила у него хлев и две коровы пали).

Существенная особенность восприятия "верящими" "неверящих" заключается в том, что обязательность соблюдения предписаний традиции актуальна лишь для тех, кто в эту традицию включен. Иной вариант - когда включенность в традицию определяет не обязательность, а вообще возможность выполнения тех или иных обрядовых действий. Так, практикующая знахарка на вопрос собирателя о возможности вызывания домового с целью получить от него ответ на интересующий вопрос ответила, что кто крещеный, тот может вызывать, а на месте некрещеного (тут она перевела взгляд с собирателя, у которого на шее была заметна цепочка с нательным крестом, на другого, у которого креста на шее не было) - она бы поостереглась (зап. от Т. И. Силиной в с. Ухта Каргопольского р-на Архангельской обл. в 1996 г.).

Включенность\невключенность в традицию определяется рядом признаков: крещеный\ некрещеный, старый\ молодой (одна информантка, восьмидесяти лет, говорила, что нам пока можно не поститься, а вот ей уже надо, поскольку мы молодые, а она старая, у нее грехов много - зап. от А.П.Поповой в с. Лядины Каргопольского р-на Архангельской обл. в 1997 г., другая поделилась: "Вот што и теперь вот народица телёнок ли, што ли, вот хозяйка говорит, што "Хозяин-батюшко, прими нашу скотинушку, люби и голубь",- так говорят. Я и теперь - тоже стала постарше - тоже говорю" - зап. от Д.И.Подъельных в с. Ольховец Каргопольского р-на Архангельской обл. в 2000 г.), местный\неместный, то есть включенный в определенный уклад жизни или нет (сами в баню вечером не ходят, но участников экспедиции пускают спокойно, не оговаривая). Человек, находящийся по тому или иному признаку вне системы традиционных воззрений, не обязан им следовать - он относится к другому миру.

Правда, следует оговориться, что сказанное относится прежде всего к повседневным ритуалам, и не затрагивает наиболее важных ценностей: например, святотатцы наказываются в равной мере, независимо от того, свои они или чужие. Это может быть связано с тем, что наиболее остро два разных отношения к традиции проявляются в неадекватной ситуации, когда носители вынуждены рефлектировать по этому поводу, то есть в ситуации беседы с собирателем, в нормальной же обстановке подобные различия проявляются существенно реже, поскольку и те и другие могут и следовать, и не следовать требованиям традиции неосознанно, рефлексивно (по этой причине "неверующие" и "незнающие" носители могут быть названы таковыми лишь условно).

Еще один тип отношения к традиции - порождение последнего времени, - получивший распространение уже на третьем из выделенных нами этапов существования традиции в ХХ в., может быть условно назван неофитским. Внезапно возникшая необходимость осознанно "включиться" в традицию, рефлексия, возникающая по внутренней необходимости, а не спровоцированная вопросами собирателя, последнее время часто встречается прежде всего у местных по происхождению "дачников" или у пенсионеров, возвращающихся в родные деревни на постоянное жительство. Их знание традиции наиболее эклектично, поскольку почерпнуто не только из общения с односельчанами, но и, в большей степени, чем у других, из книг и средств массовой информации. Таким образом, сбой естественного механизма передачи знания компенсируется всеми доступными способами, в том числе и прямо противоречащими традиционным.

Литература

  • Левкиевская - Левкиевская Е.Е. Православие глазами современного севернорусского крестьянина// Российский православный университет ап. Иоанна Богослова. Ученые записки. Вып. 4, М., 1998.
  • Толстой - Толстой Н.И. Этнолингвистические аспекты славянской фразеологии// Толстой Н.И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995.
 

Университет | Новости | Прием | Обучение | Факультеты и центры | Проекты | Научная жизнь | Библиотека | Карта сайта | Поиск | English
©2000-2005   ИДПО "Европейский университет в Санкт-Петербурге"